Самиздат

Литературатурный периодический самиздат рубежа 80-90-х годов

Д.В. Кузьмин, сборник "Вопросы онтологической поэтики. Потаённая литература" (Ивановский государственный университет, 1998)

Следует начать с достаточно самоочевидной констатации, которая тем не менее до сих пор слабо артикулирована. Если в 50 — 80-е годы в Советском Союзе существовали два параллельных литературных мира — официальный и неофициальный, то сегодняшняя российская некоммерческая литература преемственна по отношению ко второму из них в гораздо большей степени, чем к первому. Лежащее на поверхности свидетельство такой преемственности — «неофициальное», самиздатское происхождение большинства мало-мальски значимых фигур современной отечественной словесности (удачная иллюстрация — последние лауреаты крупнейших российских литературных премий: А. Сергеев, С. Гандлевский, Е. Рейн). Однако важнее и в каком-то смысле интереснее разобраться в другом: как эта преемственность проявляет себя в способах структурирования литературного пространства, формах движения литера- турного процесса.

Один из основных аспектов этого вопроса — устройство литературной жизни, под которой мы понимаем, вообще говоря совокупность способов предъявления литературных текстов потребителю. Важнейшим из таких способов в России (кажется, более, чем где бы то ни было) традиционно является литературный журнал, сразу позиционирующий публикуемые тексты в литературном пространстве (разумеется, такое позиционирование в разной мере осуществляется периодическими изданиями различных типов, но в общем случае эта мера заведомо больше, чем у другого основного способа публикации — авторской книги). Не была в этом отношении исключением и эпоха самиздата.

Полезно сопоставить официальные и неофициальные, самиздатские литературные журналы советских времен (заметим, что для разговора о самиздатской печати, равно как и о некоммерческой печати сегодняшней России, целесообразно трактовать понятия журнала и периодики расширительно, включая сюда и издания, выходящие не вполне регулярно, с перебоями, но ориентированные на многократность).

Выделим ряд особенностей официальной советской литературной периодики (частично унаследованных ею от российских литературных журналов прошлого века):

1) отсутствие концепции издания, прежде всего — концепции эстетической (максимум концептуальности, до которого поднимались советские журналы — от «Нового мира» при Твардовском до «Октября» при Кочетове, — это достаточно расплывчатая социально-политическая позиция);

2) коллективный, с распределением ролей, характер принятия решений, ответственности и т.п. (журнал как производство);

3) соединение (обыкновенно вполне механическое) под одной обложкой художественных, критических и публицистических материалов.

Самиздатские издания относились к этим особенностям по-разному — при общем настрое на противостояние официозу. Некоторыми изданиями они принимались, по сути дела, как необсуждаемая данность, предметом же противостояния оставался исключительно материал — собственно публикуемые тексты. Более того, основным условием отнесения текстов к ведению самиздата зачастую оказывалась в таких случаях принадлежность автора к кругу неофициальных литераторов, или, еще точнее, его непринадлежность к кругу литераторов официальных. Выдающимся образцом самиздатской литературной периодики, воспроизводящей структуру советского литературного журнала, является журнал «Часы», выходивший в Ленинграде с 1976 по 1990 г. Было выпущено 80 номеров, опубликовано более 600 авторов со всего Советского Союза, да еще и переводы самых известных деятелей западной культуры ХХ в. — от Гуссерля до Грофа (1).

Роль «Часов» в формировании на базе разрозненных литературных кружков, групп, авторов-одиночек единого пространства неофициальной литературы была исключительно велика — особенно если учесть «дочерние» проекты: полноценные авторские книги В. Кривулина, А. Драгомощенко, Е. Шварц, Л. Аронзона и других авторов, выпущенные в виде приложений к журналу, несколько отпочковавшихся журнальных проектов, наконец, Премию имени Андрея Белого — уникальную награду, присуждавшуюся ежегодно на протяжении почти двух десятилетий и охватившую наиболее значительные фигуры культурного пространства 80 — 90-х — от О. Седаковой до Б. Гройса. И в то же время для многих участников литературного процесса «Часы» уже с самого начала были явлением чересчур аморфным, чтоб не сказать — безыдейным.

В отталкивании от традиционалистской структуры «Часов» вызревали концепции большинства ленинградских самиздатских журналов, таких, как «37», «Обводный канал», «Северная почта» и др. (следует заметить, что именно Ленинград был столицей самиздатской литературной периодики, в Москве самиздатских журналов было меньше, и роль они играли существенно меньшую, особенно если учесть вообще свойственный московской литературной жизни несколько больший акцент на устных формах презентации текста, реализовавшийся уже в наши дни в развитом сообществе литературных клубов и салонов). И решительная специализация «Северной почты» исключительно на поэзии, и попытки журнала «37» выстраивать каждый выпуск вокруг стержневого текста (корпуса текстов) или культурной проблемы (с тем чтобы, по словам одного из соредакторов В. Кривулина, «каждый номер создавался как законченное художественное произведение, как музыкально-симфоническое единство» (2) — шаги к новому пониманию журнала как явления не только литературной жизни, но и литературы, иными словами — к идее журнала как метатекста.

Чрезвычайно характерна в этом смысле эволюция «Митиного журнала», издававшегося с 1985 г. Дмитрием Волчеком при участии Ольги Абрамович, весьма важная еще и потому, что «Митин журнал» — одно из трех самиздатских периодических изданий, успешно переживших слом эпох и продолжающих выходить уже на типографской основе. Вол- чек, входивший в состав неформального объединения ленинградских литераторов «Клуб-81», создание которого было инициировано лидерами журнала «Часы», а на определенном этапе и участвовавший в общественной редколлегии «Часов», начинал свое издание как вариацию на тему старших предшественников — с несколько облегченной по сравнению с «Часами» структурой (за счет выключения философско-публицистических материалов) и несколько радикализованной эстетикой. В первых двух десятках выпусков диапазон авторов стихотворного, скажем, раздела весьма широк — от Дмитрия А. Пригова до Л. Губанова, от Т. Кибирова до С. Кековой, от М. Еремина до А. Еременко (все эти авторы сегодня — среди наиболее значительных фигур русской поэзии).

Дальше картина меняется. На рубеже 80 — 90-х круг авторов журнала сужается, что вызвано установлением приоритетных для издания поэтик. Так, применительно к стихотворному разделу можно охарактеризовать линию, поразному проводимую в русской поэзии Д. Волчеком, Т. Щербиной (с середины 80-х), В. Кучерявкиным, А. Драгомощенко, — как смыкание мандельштамовско-вагиновской традиции с усвоением англо- и франкоязычных стилевых, семантических и композиционных новаций первой половины ХХ века — от Паунда до Бретона. Гамму оттенков в этом достаточно широком спектре дополняют авторы младшего поколения, пришедшие в журнал в начале 90-х: Игорь Вишневецкий, Александра Петрова, Елена Фанайлова, поэты ферганской школы во главе с Шамшадом Абдуллаевым. И хотя сам Волчек отказывался и отказывается формулировать эстетическую платформу издания (неспроста в его самоопределении неизменно фигурирует выражение «журнал частного вкуса»), «Митин журнал» является авторским проектом3, не только собранием текстов, но и цельным текстом sui generis.

Одним из проявлений метатекстуального подхода к журналу, присущим, в частности, и изданию Волчека, является концептуализованная рубрикация. Вот выразительный пример: на фоне продолжающейся из номера в номер рубрики переводов «Из польской антологии» и спорадического появления шапки «Из американской антологии» в «Митином журнале» стихи Я. Могутина были опубликованы под введенной ad hoc рубрикой «Из московской антологии», дистанцируя тем самым данные тексты от доминирующего в журнале направления и формируя, пусть и достаточно непроявленным образом, концепт «московского текста» в противовес расхожему, хотя и не слишком внятному понятию текста петербургского (4). Другие самиздатские журналы рубежа 80 — 90-х пошли дальше по пути концептуализации рубрик: скажем, раздел «Поэзия» в московском журнале «Ир Идегран» неизменно состоял из одного слова: «Умерла», — стихи же помещались под другими рубриками.

Игровой элемент присутствует во многих самиздатских журнальных проектах последнего поколения — это еще один, притом достаточно несложный, способ уйти от официозно-традиционалистской конструкции журнала, а затем и организовать журнал как единое пространство.

Игровой принцип проявляется, в частности, в широком использовании псевдонимов, создании литературных масок. Конечно, такие веяния встречались в самиздате и раньше: достаточно назвать ленинградский журнал рубежа 70 — 80-х «Метродор» (а еще раньше с литературными масками много работали поэты группы хеленуктов); однако на рубеже 80 — 90-х это становится едва ли не мэйнстримом. Среди наиболее интересных реализаций этого принципа отметим полностью основанные на игре масками «Ир Идегран» (кстати, как и «Метродор», связанный со средой филологов-классиков, но гораздо дальше отошедший от античного материала), рижский «Овдовевший паразитолог», пародировавший новую волну оккультизма в постсоветском культурном пространстве (прежде всего, модное в самом начале 90-х увлечение К. Кастанедой) и издававшийся в Луганской области «Чешский освободительный журнал…» (5), работавший главным образом с материалом городского фольклора; большое место занимали маски в томском журнале «Глюкштрассе, 2», парадоксально сочетаясь с приоритетной поэтикой лирического верлибра; специальные псевдонимно-игровые выпуски делались московским журналом «Вавилон».

Устойчивый характер носил интерес самиздатской периодики к игровым и маргинальным формам и жанрам литературы. Отметим посвященную лимерику рубрику в «Ир Идегран», свойственное многим журналам пристрастие к публикации более или менее приватной по форме, интонации, а иной раз и по содержанию переписки, а равным образом стенограмм различных диалогов и групповых бесед. Так, фирменным знаком того же «Митиного журнала» стали (сравнительно поздние, впрочем) культурологические посиделки под рубрикой «Коллегия песка и воды», диалоги и переписка Юлии Кисиной и Глеба Смирнова-Греча и т.п. За этим пристрастием можно разглядеть стремление представить свою творческую, редакторскую, издательскую деятельность как сугубо частное дело — стремление, прежде свойственное меньшинству активных участников самиздата (из фигур первого ряда, может быть, лишь В. Эрлю, предпочитавшему, заметим, периодике книжные проекты), для большинства было актуально восприятие — вовсе не безосновательное — своей деятельности именно как общественного служения.

Пожалуй, лишь один поздний самиздатский журнальный проект с самого начала настаивал на своей принципиальной значимости — это московский журнал «Вавилон», первый номер которого вышел в начале 1989 г. Такая позиция была связана с особенностями концептуализации издания: декларировалась необходимость целенаправленного собирания (а затем и осмысления) нового литературного поколения. В редакционном заявлении в первом номере прогнозировалась невозможность для этого поколения в обозримом будущем рассчитывать на интерес со стороны иных изданий, специалистов и читающей публики, поскольку процесс возвращения в культурный обиход изъятых из него явлений предыдущих эпох, а затем включения авторов неофициальной литературы в единую отныне литературную жизнь надолго снимет интерес к молодым авторам с повестки дня. Тем не менее и здесь пафос независимого и в известной мере самодостаточного существования не привел к попыткам воспроизводить структуру «нормального» (официального) журнала.

«Вавилон» отказался от публицистики и критики (кроме игровой и пародийной), отдал решительное предпочтение поэзии перед прозой, ввел несколько специфических рубрик, из которых наибольший интерес представляет рубрика «Виршины», где без каких-либо комментариев перепечатывались из официальной прессы наиболее вопиющие образцы советской поэзии: в этой рубрике особенно ярко проявилась идея определяющей роли формируемого журналом контекста, характерная для всего литературного самиздата рубежа 80 — 90-х.

Эпоха самиздата завершилась. Ее концом можно считать 1992—1994 годы, когда три самиздатских журнала — «Митин журнал», «Вавилон» и «Сумерки» — не без структурных изменений перешли на типографский способ производства. Этот переход маркирует конец эпохи самиздата потому, что первоосновой его существования как особого феномена русской культуры были не собственно репрессии, не сама по себе эстетическая заскорузлость официальной литературной жизни, а присущее тоталитаризму огосударствление литературы. Происшедшая в России в начале 90-х легализация частного, приватного (включая и частную издательскую инициативу) сделала прежнее различие официально изданной печатной продукции и самиздата нерелевантным.

Это не значит, что самиздат в техническом, так сказать, смысле слова перестал существовать: продолжают выходить, например, московский «Алконостъ», костромское «Поэтическое ревю», днепропетровский «Артикль» (вообще в странах СНГ условия для существования литературного самиздата, особенно русскоязычного, сохраняются — это отдельная больная тема). Но в общем и целом эти явления уже можно охарактеризовать как периферийные — и по составу авторов, и по приоритетным поэтикам.

Самиздатскому журналу наследуют новые журналы 90-х, как образовавшиеся на той или иной самиздатской основе (помимо уже называвшихся, нельзя не упомянуть созданный активными деятелями самиздата Михаилом Бергом и Михаилом Шейнкером «Вестник новой литературы», «Лабиринт / Эксцентр» Александра Горнона — оба издания, к сожалению, приостановлены), так и совершенно новые («Соло» Александра Михайлова, «Комментарии» Александра Давыдова и Аркадия Драгомощенко, «Арион» Алексея Алехина, «Несовременные записки» Виталия Кальпиди, «Urbi» Алексея Пурина, «Место печати» Николая Шептулина — список далеко не полон).

Многие открытия периодического самиздата развиваются новыми журналами. Большой интерес вызвала, например, переписка В. Курицына и А. Парщикова, опубликованная в «Новом литературном обозрении» (оба автора, кстати, в свое время печатались в «Митином журнале»); жанр беседы, выкристаллизовавшийся в «Митином журнале», по-разному преломляется Павлом Крусановым в журнале «Ё», Сергеем Коровиным в книжной серии «Памятники критической мысли» издательства «Борей-Art»; рубрика-рамка для публикации образцовой графомании «Клуб полковника Васина» успешно функционирует в журнале «Соло».

Новые издания высоко концептуальны — будь то определенное эстетическое направление, приоритет каких-то дискурсивных практик или что-либо еще — скажем, достаточно нетривиальные для нынешнего состояния русской культуры попытки нащупать региональную специфику литературного процесса, предпринимаемые журналом «Несовременные записки». Новые издания в той или иной форме стремятся к целостности журнального пространства, к метатексту. Новые издания, наконец, всегда являются авторскими проектами — недаром рядом с каждым названием можно и должно называть имя редактора-издателя (6). Таким образом, идейно-концептуальное противостояние новых журналов старым остается неизменным. Разница лишь в том, что прежде официальная периодика жила отдельной выморочной жизнью, представляя маргинальную советскую литературу, — теперь же она в значительной степени идет в кильватере новых журналов, обращаясь, с 3—5-летним опозданием, к тем же именам и стилистическим тенденциям и, таким образом, выполняя — хоть и не без издержек, сопряженных с неумением и нежеланием выстраивать контекст, — небесполезную популяризаторскую миссию.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Подробно о «Часах» см.: Иванов Б. И. По ту сторону официальности // Самиздат: По материалам конференции «30 лет независимой печати, 1950 — 1980-е годы». СПб., 1993. С. 82-89.

2. Кривулин В. Б. «37»; «Северная почта». // Там же. С. 78.

3. Заметим в скобках, что именно со второй половины 80-х гг. в Россию проникает постмодернистская философия искусства, предписывающая художнику проектное мышление.

4. Здесь необходимо иметь в виду, что в кругу петербургских литераторов, прежде всего близких к самиздатским кругам, выражение «петербургский текст» употреблялось и употребляется в смысле, далеком от научного (как оно раскрывается в работах В. Топорова и др.), подразумевая не столько определенные сквозные мотивы, сколько трудноуловимую стилевую общность.

5. Полное название: «Чешский освободительный журнал имени 50-летия первой советской облигации 3-процентного займа».

6. Кстати сказать, те же особенности характеризуют и новые формы устной литературной жизни — литературные клубы и салоны, также наследующие неофициальным литературным кружкам предыдущей эпохи, а не мертвым стенам Центрального дома литераторов (подробнее см.: Кузьмин Д.В. Литературная жизнь Москвы: Клубы и салоны // Арион. 1997. № 4).

Оригинал статьи:

Версiя для друку